Домашняя страница: сайты, записная книжка и фотоальбом

Честертон и Льюис о страданиях и сомнениях Христа

О самом важном


Рассуждая о жертве Христовой и её значении для всех нас, Алексей Ильич Осипов во время своих встреч и бесед неоднократно говорил о том, что обретение Христом подлинного совершенства и исцеление воспринятой человеческой природы произошло именно через добровольно перенесённые Им страдания.

Алексей Ильич вспоминает в этом случае слова апостола Павла из его послания к Евреям:

«Ибо надлежало, чтобы Тот, для Которого всё и от Которого всё, приводящего многих сынов в славу, вождя спасения их совершил через страдания.»

У любимых многими православными западных писателей Г. К. Честертона и К. С. Льюиса тоже есть размышления на эту тему:

Вот Честертон пишет в восьмой главе «Ортодоксии»:

«Лишь христианство почувствовало, что всемогущество сделало Бога неполноценным. Лишь христианство поняло, что полноценный Бог должен быть не только царем, но и мятежником. Христианство добавило к добродетелям Бога мужество, ибо подлинное мужество означает, что душа прошла смертное испытание и выдержала его.

Я приближаюсь к тайне слишком глубокой и страшной и заранее прошу прощения, если мои слова покажутся недостаточно уважительными там, где боялись говорить величайшие мыслители и святые. Но в страшной истории Страстей так и слышишь, что Создатель мира каким-то непостижимым образом прошел не только через страдания, но и через сомнение. Сказано: «Не искушай Господа Бога твоего», — но Бог может искушать Себя Самого, и, мне кажется, именно это и произошло в Гефсимании. В саду сатана искушал человека, и в саду Бог искушал Бога.

В каком-то сверхчеловеческом смысле Он прошел через наш, человеческий, ужас пессимизма. Мир содрогнулся и солнце затмилось не тогда, когда Бога распяли, а когда с креста раздался крик, что Бог оставлен Богом. Пусть мятежники ищут себе веру среди всех вер, выбирают Бога среди возрождающихся и всемогущих богов — они не найдут другого Бога — мятежника. Пусть атеисты выберут себе бога по вкусу — они найдут только Одного, Кто был покинут, как они; только одну веру, где Бог хоть на мгновение стал безбожником.»

Вот об этом он же говорит  в одной из глав «Вечного Человека»:

«В самой высокой точке этой драмы есть одиночество, которое нельзя нарушить, есть тайны, которых не выразить, во всяком случае — в тот час, когда обычный человек обращается к людям. Никакими словами, кроме тех простых слов, и отдаленно не передашь весь ужас, царивший на Голгофе. Его никогда не перестанут описывать, а в сущности — и не начинали.

Что можно сказать о конце, когда вырвались немыслимо отчетливые, немыслимо непонятные слова, на миг разверзлась не выдуманная, а настоящая бездна в единстве Троицы и Бог оставил Бога? Нам этих слов не понять во всю вечность, которую они нам дали.»

К. С. Льюис касается этой темы в «Письмах к Малькольму», изданных уже после смерти писателя, в 1964 году:

«Из всех высказываний нашего Господа ясно, что Он задолго предвидел Свою смерть. Он знал, к чему непременно приведут Его поступки в таком мире, какой мы устроили. Но, очевидно, перед гефсиманской молитвой это знание у Него каким–то образом отняли. Как бы Он ни желал следовать воле Отца, Он не мог одновременно просить, чтобы чаша Его миновала, и знать, что она не минует. Это и логически, и психологически невозможно.

Понимаешь, о чём это говорит? Он разделил с людьми всё; пытки надеждой, тревогой, ожиданием в последний миг навалились на Него, и возможность того, что в конце концов Он будет избавлен от наибольшего ужаса. Прецедент был, Исаак был спасен, тоже в последний момент, вопреки очевидности. Это не так уж невозможно… и, конечно, Он видел, как распинали других людей… зрелище, совсем не похожее на наши религиозные картинки.

Но если бы не эта последняя (и обманчивая) надежда на чудо, не смятение души, не кровавый пот, Он не был бы Человеком. В полностью предсказуемом мире человеком быть невозможно.

Я знаю, нам говорят, что явился ангел и «укреплял» Его. Но ни «укреплял» в английском языке XVI века, ни eniscuwn в греческом не значат «утешал». Больше подходит слово «придавал силы». Очень может быть, он возобновлял уверенность (слабое утешение!), что страдание необходимо претерпеть, что его не избежать.

Все мы стараемся принимать несчастья со смирением. Но молитва в Гефсимании показывает, что предшествующая тревога — тоже воля Божия и часть нашей человеческой участи. Совершенный человек испытал ее. Слуга не выше господина своего. Мы христиане, а не стоики.

Разве не каждое из страданий Христа разделяет наши страдания? Сначала молитва в муках; она не исполнена. Потом Он обращается к друзьям. Они спят — как наши, как мы сами часто заняты или отсутствуем. Затем он стоит перед Церковью; той самой Церковью, которую Он со создал. Она осуждает Его. Это тоже характерно.

В каждой Церкви, в каждом институте есть то, что рано или поздно начинает работать против самого смысла их существования. Но кажется, что есть еще возможность. Это Государство; в данном случае римское государство. У него притязания куда ниже, чем у Иудейской церкви; поэтому оно и свободно от местного фанатизма. Оно утверждает, что стоит на обычном, мирском уровне.

И это так, но лишь пока это совместимо с политической целесообразностью. Человек становится фишкой в запутанной игре. Но даже теперь не все потеряно. Остается воззвать к народу, бедному и простому народу, который Он благословлял, который Он исцелял, кормил и учил, к которому Он сам принадлежит. Но за одну ночь (ничего необычного) эти люди превратились в толпу убийц, требующую Его крови. Не остается никого, кроме Бога.

И последние слова Бога, обращенные к Богу: «Для чего Ты Меня оставил?» Видишь, как всё это характерно? Вот это и значит «быть человеком». Все нити рвутся, как только за них хватаешься. Все двери захлопываются, как только до них добираешься. Тебя, как загнанного зверя, бьют отовсюду.

И наконец (как нам это понять и перенести?), получается, что Сам Бог может стать Человеком только в том случае, если Его самая большая надежда не сбудется. Если так, то почему?

Я думаю, мы даже и не начинали понимать, что заключено в самом понятии творения. Когда Бог творит, он вызывает к бытию то, что одновременно и будет, и не будет Им Самим. Быть тварью — значит быть отделенным.

Неужели чем тварь совершеннее, тем глубже может в какой–то момент пройти разделение? «Тёмную ночь» переживают не обычные люди, а святые. Восстают не животные, а люди и ангелы. Неодушевлённая природа покоится на лоне Отчем. «Сокрытость» Бога, возможно, больнее всего давит на тех, кто ближе к Нему.

Поэтому Сам Бог, ставший человеком, более всех людей был оставлен Богом. Один богослов в XVII веке сказал: «Сделавшись видимым, Бог лишь обманул бы мир». Возможно, Он отчасти делает это — для простых душ, которым необходима полная мера «ощутимого утешения». Он их не обманывает, а облегчает их участь.

Конечно, я не могу, как Нибур, сказать, что зло неотъемлемо от конечности. Тогда Творение мира оказалось бы падением, а Бог — виновником зла. Но возможно, что страдание, одиночество, распятие включены в акт творения.

И Единственный Судья видит, что далёкое завершение стоит того.»


Запись сделана 25/10/2015

Навигация по записной книжке:

Поиск по сайту

Навигация по сайту:

Книги К. С. Льюиса в интернет-магазине «Озон»