Домашняя страница: сайты, записная книжка и фотоальбом

Эффективный деспотизм оберегает самооценку своих ниспровергателей

Заметка Виктора Мараховского с сайта «Sponsr»


Сегодня, ув. друзья, для нас нет ничего актуальней революций.

В своё время я писал, что качество антигосударственной оппозиции в стране во многом определяется качеством эмиграции. Если за пределами государства сформированы авторитетные центры, эмитирующие в её внутреннее медийное пространство любовь-к-родине-и-ненависть-к-режиму, то шансы на успех грядущих революций повышаются.

Вчерашнее выступление известного протест-менеджера, в сотрудничестве с британскими спецслужбами выпустившего новое остросюжетное разоблачение своего давнего убийства, можно расценивать как заявку на долгосрочную эмиграцию и формирование одного из таких центров авторитетности в изгнании. Насколько успешно пойдёт организация данного центра – сказать трудно.

Что на самом деле в этом контексте любопытно – так это экзистенциальный вопрос революционного пиара в развитом XXI веке, а именно: как агитаторам за восстания против режимов убедить внушительную часть населения сознательно ухудшить свою жизнь.

В эти дни СМИ передовых стран довольно активно разбирают десятилетний юбилей т. н. арабской весны, в связи с чем The Guardian, например, публикует интересные инфографики.

Во-первых, во всех восьми странах, затронутых упомянутой весной, большинство жителей полагают, что их собственная жизнь стала хуже – или не изменилось ничего.

При этом даже в самой «позитивной» стране – Тунисе, с которого всё началось, – половина граждан констатирует ухудшение своей жизни, а об улучшении рапортует чуть больше четверти. Занятно также, что наименьший процент тех, чья жизнь ухудшилась, проживает в Египте – стране, где после успеха Тахрира (араб. Майдан – прим. автора) и недолгого правления «братьев-мусульман» к власти пришёл ещё более бравый военный, чем был до восстания.

Ещё более яркая (и мрачная) картина складывается у граждан переживших весну стран в отношении будущего их детей: лишь в двух государствах (Алжире и Египте, где майданы потерпели быстрый или нескорый, но крах) число тех, кто видит у своего потомства тяжёлое грядущее, меньше 50%.

Интересны также результаты опросов относительно социального равенства: лишь в Алжире и Ираке (где вёсны, не перейдя в революции, были подавлены и оставили за собой только трупы и дипломатию) меньше половины граждан считают, что пропасть между богатыми и бедными увеличилась. В остальных государствах в этом вполне убеждено квалифицированное большинство.

А теперь, ув. друзья, самое потрясающее.

Это – картинка, показывающая соотношение тех, кто сожалеет об арабской весне, и тех, кто о ней не сожалеет:

Как легко видеть, наименьший процент сожалеющих о своих революциях – в странах, где революции провалились (за исключением Туниса). Там же, где они достигли заметных успехов (в Ливии, Сирии и Йемене) сожалеющих огромное большинство.

Это даёт нам золотой ключик к пониманию психологии революции.

Суммируем:

  1. Граждане уверены, что стало хуже
  2. И полагают, что будет ещё хуже
  3. И они тем меньше сожалеют о том, что натворили, чем меньше у них получилось.

У меня есть смелая версия, но сначала – о том, как объясняют всё это держатели передовых идей.

Колумнист того же The Guardian в отдельном материале дает любопытный взгляд извне. Вначале он признаёт:

«Нетронутой осталась лишь «тунисская революция». Все остальные страны либо погрузились в хаос и гражданскую войну, как Ливия и Сирия, либо, как, например, Египет, получили новую диктатуру, более мрачную и жестокую, чем когда-либо прежде. Многие из тех, кто пережил те дни надежд, не любят сейчас о них говорить. Когда же они это делают, то высказывают презрение к своей молодости, наивности и безрассудству. «Вы не можете иметь и свободу, и стабильность», – сказал мне один египтянин, – «вот что мы поняли». Даже в Тунисе имя Буазизи (тот самый 26-летний торговец фруктами, оштрафованный на семь долларов и самосжегшийся в 2010-м, из-за чего всё и началось – В. М.) утратило свою сакральность. Его семью очерняли и обвиняли в получении финансовой выгоды от смерти близкого, и они (как и миллионы участников весны) покинули страну, а некоторые жители родного города проклинают его».

Затем поясняет, почему у демократии не получилось:

«Мы недооценили – от Сирии до Судана – не мощь военных или жестокость служб безопасности, или упорство укоренившихся интересов и элит, которые готовы на все ради сохранения своей власти. Чего мы упустили, так это отсутствие реального противовеса всему этому.

Проблема заключалась не в слишком сильном противодействии революции, а в отсутствии достаточного количества сил, необходимых для её успеха. Потому что диктатура – это не просто власть одного человека, это стерилизация демократии. После падения деспотов стало ясно, что десятилетия деспотизма испортили почву. Не было оппозиционных партий, чтоб направлять политическую энергию, не было харизматических фигур, которые вернулись бы из изгнания, не было экосистемы СМИ и интеллектуального пространства достаточно здорового, чтобы противостоять захвату власти заговорщиками и сектантами.

Арабскую весну сделало шокирующей исторической силой то, что она была органическим движением людей, не имевших ни лидера, ни идеологии, – и это же в конечном итоге сожрало ее... Арабская весна столкнулась с универсальной загадкой: как превратить силы, требующие равенства, в те, которые его смогут обеспечить?»

На этом месте, ув. друзья, логично было бы рассказать, как же это сделать. Но автора Guardian внезапно перестаёт интересовать ответ на этот вопрос – потому что его, в сущности, интересует только вопрос самого падения деспотов. И он пишет:

«Недовольство продолжает расти... Это тикающий метроном: однажды страх за жизнь и средства к существованию сменяется отчаянной, страстной, неустрашимой яростью. Вы можете увидеть это двойное сознание в опросах, которые показывают, что большинство в восьми странах арабского мира согласны с тем, что их общества сейчас намного более неравны. Но в пяти из этих стран большинство граждан говорит, что они не сожалеют о протестах арабской весны.

Ситуация может быть хуже, чем десять лет назад, но есть один факт, который теперь ясен как деспотам, так и народу – факт, который дает народу преимущество, которого ему не хватало в первый раз: Это возможно. Это случалось раньше. Теперь мы знаем, как Это выглядит. И в следующий раз мы узнаем, что Оно от нас требует».

... Под «Этим» имеется в виду следующее восстание. Всё.

Говоря проще – с точки зрения передового сознания победа майдана является победой, насколько бы ни ухудшилась жизнь аборигенов и сколько бы миллионов их ни свалили из страны в поисках средств к существованию. Важно лишь, чтобы в стране победившей свободы были многопартийная система, разноголосые СМИ и, желательно, низкий уровень коррупции.

Тот факт, что жить там станет хуже – не является хоть сколько-нибудь значимым. От стран победившей свободы вообще не требуется, чтобы они были богаты и счастливы, не вымирали и потрясали своими успехами в науке. У них просто должен быть пакет свободных общественных институтов.

И вот тут я позволю себе собственную смелую версию.

Революционер развитого XXI столетия продаёт своему народу не благополучие, не безопасность и не равенство, а драйв борьбы за всё вышеперечисленное. Участники предлагаемого драйва должны испытывать не уверенность в будущем, а экстаз от себя: от собственного гнева, бесстрашия и от своего воздействия (пусть иллюзорного) на реальность.

Иными словами, революция развитого XXI столетия есть распродажа высоких самооценок.

Поэтому там, где революция превратилась в настоящую гражданскую войну с трупами близких и дошедшего до каждого осознанием своего глубокого бессилия перед хаосом – процент сожалеющих настолько выше, чем там, где протесты удушили и всё обошлось.

Жестокие деспоты, подавившие революции, сохранили для революционных масс нетронутым самое ценное, что у тех было – воспоминания о своём заносчивом и бесстрашном драйве.

Поэтому там, где революционный драйв не успел привести восставших к осознанию реальности – репутация революции куда выше, чем там, где успел.

Это заставляет нас предположить, ув. друзья, что самооценка вообще является главной валютой современной поп-политики.

А значит, на нашем собственном политическом пространстве в обозримом будущем предстоит бороться двум брендам самооценки:

  1. имперскому – с экономикой-оборонкой-наукой-патриотизмом, и
  2. революционному – с драйвом личной бесстрашной борьбы против деспотизма.

По понятным причинам лично я до триумфа последнего надеюсь не дожить: я не хочу жить в худшем, более неравном и пессимистическом мире.

Впрочем, оптимизм вселяет то, что мы живём в стране с довольно занятым (94%) и одновременно не слишком юным (39 лет в среднем) населением. В такой конфигурации даже самый жёсткий и застарелый дефицит драйва с самыми массовыми тахрирами имеет немного шансов.

Куда вероятней распространение «недовольного лоялизма», в ходе которого уровень требуемого драйва борьбы вполне обеспечивается ураганной бранью в адрес власти в свободных интернетах.

И, как ни парадоксально, главным хранителем и гарантом высокой самооценки наших соотечественников будет выступать именно эффективный отечественный деспотизм, уберегающий их от победы.

07.12.2020

Виктор Мараховский
«Sponsr»


Запись сделана 22/12/2020

Навигация по записной книжке:

Поиск по сайту

Навигация по сайту: